Не проехав по городу и сотни футов, Вилли резко затормозил. Хлопья засохшей грязи дождем посыпались из-под крыльев. Машина замерла, прижавшись к дороге.

— Что-то не так, — сказал Вилли. Он поглядывал во все стороны своими рысьими глазками. Принюхивался своим огромным носом. — Ты видишь? Чувствуешь?

— Точно, — сказал Сэмюэл обеспокоенно, — а что?

Вилли нахмурился.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы индеец у табачной лавки был небесно-голубым?

— Никогда.

— Вон, смотри. Видал когда-нибудь алую собачью будку, оранжевый сарай, сиреневую голубятню? Вон, вон и вон там.

Они медленно поднялись и стояли на поскрипывающих подножках.

— Сэмюэл, — прошептал Вилли, — вся эта чертовщина, каждая щепка, ступенька, пряник, забор, пожарный кран, тачка для мусора, весь распроклятый город — взгляни-ка на него, — он покрашен час тому назад!

— Да нет! — сказал Сэмюэл Фитс.

Но вот они были перед ними и вокруг них — оркестровая раковина, баптистская церковь, пожарное депо, приют, железнодорожная станция, окружная тюрьма, кошачья больница, — и все эти домики, коттеджи, теплицы, террасы, вывески, почтовые ящики, телеграфные столбы, урны — все они были желтые, зеленые, красные, как спелое зерно, как кислое яблоко, как цирковое представление. От баков для воды до кровель каждое здание выглядело так, словно бог только что выпилил его, покрасил и выставил для просушки.

И это было не все — там, где обычно росли сорняки, теперь теснились капуста, зеленый лук и салат, толпы любопытных подсолнечников уставились в полуденное небо; анютины глазки лежали в тени под деревьями, как щенки летом, и глядели огромными влажными глазами поверх подстриженных газонов, изумрудных, словно плакат «Посетите Ирландию». И в довершение всего мимо промчалась стайка мальчишек. Лица их были начисто вымыты, волосы напомажены, рубашки, штаны, теннисные туфли сверкали, как первый снег.